Ил-2 "Весёлая нечисть" - Страница 2


К оглавлению

2

3.

Света не зажигали. И можно было поверить, что там, в темноте, перебирает пулемётную ленту (каждый третий патрон – трассирующий, каждый десятый – разрывной. Вынуть, осмотреть, обтереть, вернуть) не чёрный провал в пространстве, а настоящая живая девушка.

– Не нравится мне это, Наташ.

– Что не нравится?

– Всё. Что ребят подставляют вместо живца. Да и вообще всё это плохо пахнет. Там ведь не только войска отступают, там беженцы эвакуируются. Прямая трасса – двадцать километров, с обеих сторон отвалы снега трёхметровые…им ведь деваться некуда будет.

– Не только им. Главное, что некуда будет деваться 262-ым. Они ведь всё-таки истребители. Вылезут, можешь быть уверен, отсиживаться не будут.

– Наташка…

– Хорошо. Давай прикинем ещё раз. Эскадрилья Мессеров 262-ых. Асы. Лучшие из лучших. Вдруг решают, что они – бомбардировщики. Приходят куда хотят и когда хотят, разносят что хотят и уходят. Без потерь. Помешать мы им можем?

– Нет.

– Где их аэродром – знаем?

– Нет. А искали хорошо.

– Даже если и будем знать – сколько ребят ты положишь на его штурмовке? Молчишь? Единственный шанс – отследить их на обратном и поймать на посадке. Согласен?

– Согласен… Только знаешь, так ведь немцы делали…в сорок первом.

– Серёжа, скажи…а ты сам это видел?

– Нет, рассказывали…

– А я видела. Дороги…на километры…и вдоль дорог трупы, трупы… Женщины, дети… Война кончится, Серёжа. Самое позднее – этим летом. И что дальше?

– Жить будем…

– Спасибо, Серёжа. Это было очень тактично. Только я не об этом. Да, там дети…завтра эти дети вырастут. И что они будут знать о войне? Что война – это такой праздник? Где было трудно, но весело? Чему будут учить их матери? Мстить за убитого отца? Вернуть потерянные земли? Всё это уже было. Плохое забывается быстро – если оно случилось не с тобой. Войну должен почувствовать на себе каждый. До печёнок. Намертво вбивать надо. В каждого. Что у войны есть цена. Может быть тогда десять раз подумает, прежде чем голосовать за нового Гитлера.

– Красиво говоришь, Наташ… А всё равно – не по людски это.

– А зачем мне по-людски? Я нежить. Моё дело – мстить живым.

– Ната-а-ашка. Ты сама-то в эту чушь веришь?

– Не верю. Только какая разница летящему в лоб снаряду – веришь ты в него, или нет?

Помолчали.

– Вы просто расслабились, – наконец сказала темнота, – Последние дни войны. Никто не хочет умирать. В сорок первом каждый вылет был как последний. Ты знал, что ты мёртв – с того момента как садился в кабину. Весь вопрос был – после какого вылета тебя похоронят. И какую цену за это заплатит враг. Всё. "Героя" тогда давали за десять вылетов. Знаешь сколько народу его получило?

– Не знаю. И угадывать не буду.

– Один. Коля Карабулин. Погиб в сорок третьем. Спи, Серёжа. Завтра у нас тяжёлый день.

4.

Вниз смотреть не хотелось. Отступающие войска, колонны беженцев. И четвёрка Илов. Почти полторы тонны двадцатипятикилограммовых бомб, эрэсы. Плюс пушки и пулемёты. Жалости не было. Только омерзение.

262-ые так и не появились. А значит всё это, там, внизу, было зря. Батя огляделся в последний раз. Мелькнула мимолётна гордость: всё-таки не сорок второй. Группа подавления, в засаде истребительное прикрытие – в пикировании Лавочкины вполне могли достать 262-ой.

…Дальше ждать становилось невозможно.

5.

Наверное Наташка была права: мы всё-таки расслабились. Я скомандовал отход – а в следующую секунду как будто мелькнула молния. Успел ещё увидеть грязно-серое облако, вспухающее там, где только что был Володька. А потом мир взорвался мне в лицо. Последнее, что успел почувствовать – адскую боль в ушах.

– Серёжка…Серёжка…не спи, – мам, ну вот опять ты меня будишь на самом интересном месте. Не хочу в школу, хочу сон досмотреть. Страшный, но интересный такой.

– Серёжка… – голос мамы вдруг стал резким и скрипучим, как ножом по стеклу, – высота сто.

…Я медленно выплывал. Дела наши были плохи. Мотор правда работал, но на этом хорошие новости заканчивались. Всё снова было как тогда, в сорок втором. Сквозь разбитый фонарь кабину продувало насквозь. На разбитом стекле – какие-то засохшие кровавые ошмётки и клок волос – теперь уже моих. Разобрать что-то на приборной доске удавалось с трудом – всё вокруг залито подсыхающей кровью (откуда столько крови?).

Правый глаз не видел вообще, в левом всё как через белесый туман. Всё размыто, нечётко.


Накатывала дурнота – волнами.

Кто-то внутри головы сказал вдруг очень скучным медицинским голосом "Отлетался, пилот".

Как ни странно, ничего не болело. Больше всего хотелось спать. Заснуть и чтобы когда проснусь – не было ни войны, ни этого противного режущего уши голоса. А была бы мама, школьные друзья…

Резкий голос опять выдернул меня из тёплого детства.

Твёрдая, прохладная ладошка лежала на шее. Я не видел её, но чувствовал.

– На-таш-ка… Принимай управление.

– Серёжа, я держу твою артерию. Отпущу – истечёшь кровью за минуты. Не шевелись только. И головой не крути.

Как же мне головой не крутить…какой из меня теперь лётчик.

– Как ребята?

– Легли все.

Легли…как в сорок первом. Тогда тоже ложились эскадрильями и полками. Как ни странно, голова начинала работать всё лучше. Сонная одурь отступала. Да, в глазах туман…но мало ли мы летали при нулевой видимости?

– Что с самолётом?

– Бак пробит. Можем попробовать дотянуть до линии фронта.

– Что с 262-ыми?

– Ушли. Вижу ещё последний. Давай, Серёжка, поворачивай, кровью истечёшь.

– Давайте курс, лейтенант Полякова. Преследования не прекращать.

2